Понедельник, 29.05.2017, 10:47
МЕТОДИЧЕСКИЙ СУНДУЧОК (12+)
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
Меню сайта
Категории раздела
Художники России [54]
Художники Европы [43]
А время идёт ...
Установи часы правильно

Скорей бы выходной
Мини-чат
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 2532
Орфография
Система Orphus
География гостей
Главная » Статьи » Рассказы о шедеврах » Художники Европы

Леонаро да Винчи "МОНА ЛИЗА ДЖОКОНДА"
Леонаро да Винчи
 МОНА ЛИЗА ДЖОКОНДА




Все было готово, а она еще не приходила. "Неужели не придет? - думал он.- Сегодня свет и тени как будто нарочно для нее. Не послать ли? Но она ведь знает, как я жду. Должна прийти". 
И Джованни видел, как нетерпеливая тревога его увеличивалась.
Вдруг легкое дыхание ветра отклонило струю фонтана; стекло зазвенело, лепестки белых ирисов под водяной пылью вздрогнули. Чуткая лань, вытянув шею, насторожилась. Леонардо прислушался. И Джованни, хотя сам ничего еще не слышал, по лицу его понял, что это - она. Сначала, со смиренным поклоном, вошла сестра Камилла, монахиня-конвертита, которая жила у нее в доме и каждый раз сопровождала ее в мастерскую художника, Имея свойство стираться и делаться невидимой, скромно усевшись в углу с молитвенником в руках, не подымая глаз и не произнося ни слова, так что за три года их посещений Леонардо почти не слыхал ее голоса. Вслед за Камиллою вошла та, которую здесь ожидали все,- женщина лет тридцати, в простом темном платье, с прозрачно-темной дымкой, опущенной до середины лба,- Мона Лиза Джоконда.
Бельтраффио знал, что она неаполитанка из древнего рода, дочь некогда богатого, но во время французского нашествия в 1495 году разорившегося вельможи Антонио Джерардини, жена флорентийского гражданина, Франческо дель Джокондо. В 1481 году вышла за него дочь Мариано Ручеллаи. Через два года она умерла. Он женился на Томмазе Виллани и после смерти ее уже в третий раз - на моне Лизе. Когда Леонардо писал с нее портрет, художнику было за пятьдесят лет, а супругу моны Лизы, мессеру Джокондо, сорок пять. Он был выбран одним из XII буономини и скоро должен был сделаться приором. Это был человек обыкновенный, каких много всегда и везде,- ни очень дурной, ни очень хороший, деловитый, расчетливый, погруженный в службу и сельское хозяйство. Изящная молодая женщина казалась ему самым пристойным украшением в доме. Но прелесть моны Лизы была для него менее понятной, чем достоинство новой породы сицилийских быков или выгода таможенной пошлины на сырые овечьи шкуры. РассказывалИ, что замуж вышла она не по любви, а только по воле отца, и что первый жених ее нашел добровольную смерть нa поле сражения. Ходили также слухи, может быть, только сплетни, и о других ее страстных, упорных, но всегда безнадежных поклонниках. Впрочем, злые языкиих таких во Флоренции было не мало - не могли сказать ничего дурного о Джоконде. Тихая, скромная, благочестивая, строго соблюдавшая обряды церкви, милосердная к бедным, была она доброю хозяйкою, верною женою и не столько мачехой для своей двенадцатилетней падчерицы Дианоры, сколько нежною матерью. Вот все, что знал о ней Джованни. Но мона Лиза, приходившая в мастерскую Леонардо, казалась ему совсем другою женщиною.
В течение трех лет - время не истощало, а напротив, углубляло это странное чувство - при каждом ее появлении он испытывал удивление, подобное страху, как перед чем-то призрачным. Иногда объяснял он чувство это тем, что до такой степени привык видеть лицо ее на портрете, и столь велико искусство учителя, что живая мона Лиза кажется ему менее действительной, чем изображенная на полотне. Но тут еще было и что-то другое, более таинственное.
Он знал, что Леонардо имеет случай видеть ее только во время работы, в присутствии других, порой многих приглашенных, порой одной, неразлучной с нею сестры Камиллы - и никогда наедине, а между тем Джованни чувствовал, что есть у них тайна, которая сближает и уединяет их. Он также знал, что это - не тайна любви, или, по крайней мере, не того, что люди называют любовью.
Он слышал от Леонардо, что все художники имеют наклонность в изображаемых ими телах и лицах подражать собственному телу и лицу. Учитель видел причину этого в том, что человеческая душа, будучи создательницей своего тела, каждый раз, как ей предстоит изобрести новое тело, стремится и в нем повторить то, что уже некогда было создано ею,- и так сильна эта наклонность, что порой даже в портретах, сквозь внешнее сходство с изображаемым, мелькает, если не лицо, то, по крайней мере, душа самого художника.
Происходившее теперь в глазах Джованни было еще поразительнее: ему казалось, что не только изображенная на портрете, но и сама живая мона Лиза становится все более и более похожей на Леонардо, как это иногда бывает у людей, постоянно, долгие годы живущих вместе. Впрочем, главная сила возраставшего сходства заключалась не столько в самих чертах - хотя и в них в последнее время она иногда изумляла его,- сколько в выражении глаз и в улыбке. Он вспоминал с неизъяснимым удивлением, что эту же самую улыбку видел у Фомы Неверного, влагающего руку в язвы Господа, в изваянии Вероккьо, для которого служил образцом молодой Леонардо, и у прародительницы Евы перед Древом Познания в первой картине учителя, и у ангела Девы в скалах, и у Леды с лебедем, и во многих других женских лицах, которые писал, рисовал и лепил учитель, еще не зная моны Лизы,- как будто всю жизнь, во всех своих созданиях, искал он отражения собственной прелести и, наконец, нашел в лице Джоконды.
Порой, когда Джованни долго смотрел на эту общую улыбку их, становилось ему жутко, почти страшно, как перед чудом: явь казалась сном, сон явью, как будто мона Лиза была не живой человек, не супруга флорентийского гражданина, мессера Джоконда, обыкновеннейшего из людей, а существо, подобное призракам,- вызванное волей учителя,- оборотень, женский двойник самого Леонардо. Джоконда гладила свою любимицу, белую кошку, которая вскочила к ней на колени, и невидимые искры Перебегали по шерсти с чуть слышным треском под нежными тонкими пальцами.
Леонардо начал работу. Но вдруг оставил кисть, внимательно всматриваясь в лицо ее: от взоров его не ускользала малейшая тень или изменение в этом лице. - Мадонна,- проговорил он,- вы сегодня чем-нибудь встревожены?
Джованни также чувствовал, что она менее похожа на свой портрет, чем всегда.
Лиза подняла на Леонардо спокойный взор. - Да, немного,- ответила она.- Дианора не совсем здорова. Я всю ночь не спала.
- Может быть, устали, и вам теперь не до моего портрета? Не лучше ли отложить?..
- Нет, ничего. Разве вам не жаль такого дня? Посмотрите, какие нежные тени, какое влажное солнце: это мой день!
- Я знала,--прибавила она, помолчав,--что вы ждете меня. Пришла бы раньше, да задержали,- мадонна
Софонизба...
- Кто такая? Ах, да, знаю... Голос, как у площадной торговки, и пахнет, как из лавки продавца духов...
Джоконда усмехнулась.
- Мадонне Софонизбе,- продолжала она,- непреМенно нужно было рассказать мне о вчерашнем празднике в Палаццо Веккьо у яснейшей синьоры Арджентины, Жены гонфалоньера, и что именно подавали за ужином, да какие были наряды, и кто за кем ухаживал... - Ну, так и есть! Не болезнь Дианоры, а болтовня этой трещотки расстроила вас. Как странно! Замечали вы, мадонна, что иногда какой-нибудь вздор, который слышим от посторонних людей, и до которого нам дела нет,- обыкновенная человеческая глупость или пошлость - внезапно омрачает душу и расстраивает больше, чем сильное горе?
Она склонила молча голову: видно было, что давно уже привыкли они понимать друг друга, почти без слов, по одному намеку. Он снова попытался начать работу.
- Расскажите что-нибудь,- проговорила мона Лиза. - Что?
Немного подумав, она сказала: - О царстве Венеры.
У него было несколько любимых ею рассказов, большею частью из своих или чужих воспоминаний, путешествий, наблюдений над природою, замыслов картин.  
И как будто убаюканная музыкой, огражденная тишиною от действительной жизни - ясная, чуждая всему, кроме воли художника,- мона Лиза смотрела ему прямо в глаза с улыбкою, полною тайны, как тихая вода, совершенно прозрачная, но такая глубокая, что сколько бы взор ни погружался в нее, как бы ни испытывал, дна не увидит,- с его собственною улыбкою.
И Джованни казалось, что теперь Леонардо и мона Лиза подобны двум зеркалам, которые, отражаясь одно в другом, углубляются до бесконечности.
На следующий день утром художник работал в Палаццо Веккьо над Битвой при Ангиари. В 1503 году, приехав из Рима во Флоренцию, получил он заказ от пожизненного гонфалоньера, тогдашнего Верховного правителя Республики, Пьеро Содерини, изобразить какую-либо достопамятную битву на стене новой залы Совета, во дворце Синьории, в Палаццо Веккьо. Художник выбрал знаменитую победу флорентийцев при Ангиари, в 1440 году, над Никколо Пичинино, военачальником герцога Ломбардии, Филиппо-Мария Висконти.
На стене залы Совета была уже часть картины: четыре всадника сцепились и дерутся из-за боевого знамени; на конце длинной палки треплется лохмотье; древко сломано. Пять рук ухватились за него и с яростью тащат разные стороны. В воздухе скрещены сабли. По тому, Как рты разинуты, видно, что неистовый крик вылетает из них. Искаженные человеческие лица не менее страшны, чем звериные морды баснословных чудовищ на медных панцирях. Люди заразили коней своим бешенством: они взвились на дыбы, сцепились передними ногами и с прижатыми ушами, сверкая дико скошенным зрачком, оскалив зубы, как хищные звери, грызутся. Внизу, в кровавой грязи, под копытами, один человек убивает другого, схватив его за волосы, ударяя головой о землю и не замечая, что тотчас они оба вместе будут раздавлены. Это война во всем своем ужасе, бессмысленная бойня, самая зверская из глупостей" - "pazzia bestialissima", по выражению Леонардо, которая "не оставляет ни одного фовного места на земле, где бы не было следов, наполненных кровью".
Только что начал он работу, по звонкому, кирпичному полу пустынной залы послышались шаги. Он узнал их и, не оборачиваясь, поморщился. То был Пьеро Содерини, один из тех людей, о которых Никколо Макиавелли говорил, что они - ни холодные, ни горячие - только теплые, ни черные, ни белые - только серые. Флорентийские граждане, потомки разбогатевших лавочников, вылезших в знать, избрали его в вожди Республики, как равного всем, как совершенную посредственность, безразличную и безопасную для всех, надеясь, что он будет их послушным орудием. Но ошиблись. Содерини оказался другом бедных, защитником народа. Этому, впрочем, никто не придавал значения. Он был все-таки слишком ничтожен: вместо государственных способностей была у него чиновничья старательность, вместо ума - благоразумие, вместо добродетели - добродушие. Всем было известно, что его супруга, надменная и неприступная мадонна Арджентина, не скрывавшая своего презрения к мужу, иначе не называла его, как "моя крыса". И, в самом деле, мессер Пьеро напоминал старую, почтенную крысу канцелярского подполья. У него не было даже той ловкости, врожденной пошлости, которые необходимы правителям, как сало для колес машины. В республиканской честности своей он был сух, тверд, прям и плосок, как доска,- столь неподкупен и чист, что, по выражению Макиавелли, от него "пахло мылом, как от только что вымытого белья". Желая всех примирить, он только всех раздражал. Богатым не угодил, бедным не помог. Вечно садился между двумя стульями, попадал между двух огней. Был мученик золотой середины. Однажды Макиавелли, которому Содерини покровительствовал, сочинил на него эпиграмму в виде надгробной надписи:
В ту ночь, как умер Пьеро Содерини, Душа его толкнулась было в ад. "Куда ты, глупая? - Плутон ей крикнул,- Ступай-ка в средний круг для маленьких детей!"
Принимая заказ, Леонардо должен был подписать очень стеснительный договор, с неустойкою в случае малейшей просрочки. Великолепные синьоры отстаивали выгоды свои, как лавочники. Большой любитель канцелярской переписки, Содерини докучал ему требованиями отчетности во всяком гроше, выданном из казначейства, на постройку лесов, на покупку лака, соды, извести, красок, льняного масла и на другие мелочи. Никогда на службе "тиранов", как презрительно выражался гонфалоньер,- при дворе Моро и Чезаре, не испытывал Леонардо такого рабства, как на службе народа, в свободной Республике, в царстве мещанского равенства. И хуже всего было то, что, подобно большинству людей, в искусстве бездарных и невежественных, мессеер Пьеро имел страсть давать советы художникам. Содерини обратился к Леонардо с вопросом о деньгах, выданных на покупку тридцати пяти фунтов александрийских белил и не записанных в отчете. Художник признался, что белил не покупал, забыл, на что истратил деньги, и предложил возвратить их в казну. - Что вы, что вы! Помилуйте, мессер Леонардо. Я ведь так только напоминаю, для порядка и точности. Вы уж с нас не взыщите. Сами видите: мы люди маленькие, скромные. Может быть, в сравнении с щедростью таких великолепных государей, как Сфорца и Борджа, бережливость наша кажется вам скупостью. Но что же делать? По одежке протягивай ножки. Мы ведь не самодержцы, а только слуги народа и обязаны ему отчетом в каждом сольди, ибо, сами знаете, казенные деньги дело святое, тут и лепта вдовицы, и капли пота честного труженика, и кровь солдата. Государь один - нас же много, и все мы равны перед законом. Так-то, мессер Леонардо! Тираны платили вам золотом, мы же медью; но не лучше ли медь свободы, чем золото рабства, и не выше ли всякой награды спокойная совесть?..
 
На следующий день мона Лиза пришла к нему в мастерскую в обычное время, в первый раз одна, без всегдашней спутницы своей, сестры Камиллы. Джоконда знала, что это - их последнее свидание.
День был солнечный, ослепительно-яркий. Леонардо задернул полотняный полог - и во дворе с черными стенами воцарился тот нежный, сумеречный свет - прозрачная, как будто подводная, тень, которая лицу ее давала наибольшую прелесть. Они были одни.
Он работал молча, сосредоточенно, в совершенном спокойствии, забыв вчерашние мысли о предстоящей разлуке, о неизбежном выборе, как будто не было для него ни прошлого, ни будущего, и время остановилось,- как будто всегда она сидела так и будет сидеть перед ним, со своею тихою, странною улыбкою. И то, чего не мог сделать в жизни, он делал в созерцании: сливал два образа в один, соединял действительность и отражение - живую и бессмертную. И это давало ему радость великого освобождения. Он теперь не жалел ее и не боялся. Знал, что она ему будет покорна до конца - все примет, все вытерпит, умрет и не возмутится. И порой он смотрел на нее с таким же любопытством, как на тех осужденных, которых провожал на казнь, чтобы следить за последними содроганиями боли в их лицах.
Вдруг почудилось ему, что чуждая тень живой, не им внушенной, ему не нужной, мысли мелькнула в лице ее, как туманный след живого дыхания на поверхности зеркала. Чтобы оградить ее - снова вовлечь в свой призрачный круг, прогнать эту живую тень, он стал ей рассказывать певучим и повелительным голосом, каким волшебник творит заклинания, одну из тех таинственных сказок, подобных загадкам, которые иногда записывал в дневниках своих.
- - "Не в силах будучи противостоять моему желанию увидеть новые, неведомые людям, образы, созидаемые искусством природы, и, в течение долгого времени, совершая путь среди голых, мрачных скал, достиг я наконец Пещеры и остановился у входа в недоумении. Но, решившись и наклонив голову, согнув спину, положив ладонь левой руки на колено правой ноги и правой рукой заслоняя глаза, чтобы привыкнуть к темноте, я вошел и сделал несколько шагов. Насупив брови и зажмурив глаза, напрягая зрение, часто изменял я мой путь и блуждал во мраке, ощупью, то туда, то сюда, стараясь что-нибудь увидеть. Но мрак был слишком глубок. И когда я некоторое время пробыл в нем, то во тьме пробудились и стали бороться два чувства - страх и любопытство,- страх перед исследованием темной Пещеры, и любопытство - неТ ли в ней какой-либо чудесной тайны?" Он умолк. С лица ее чуждая тень все еще не исчезала. - Какое же из двух чувств победило? - Любопытство. - И вы узнали тайну Пещеры? - Узнал то, что можно знать. - И скажете людям? - Всего нельзя, и я не сумею. Но я хотел бы внушить им такую силу любопытства, чтобы всегда оно побеждало в них страх. - А что, если мало одного любопытства, мессер Леонардо? - проговорила она с неожиданно блеснувшим взорOM.- Что, если нужно другое, большее, чтобы проникНуть в последние, и может быть, самые чудесные тайны пещеры?
И она посмотрела ему в глаза с такою усмешкою, какой он никогда не видал у нее. - Что же нужно еще? --спросил он. Она молчала.  
В это время тонкий и острый, ослепляющий луч солнца проник сквозь щель между двумя полотнищами полотна; Подводный сумрак озарился. И на лице ее очарование нежных, подобных дальней музыке, светлых теней и "темного света" было нарушено. - Вы уезжаете завтра? - проговорила Джоконда. - Нет, сегодня вечером. - Я тоже скоро уеду,- сказала она. Он взглянул на нее пристально, хотел что-то прибавить, но промолчал: догадался, что она уезжает. Чтобы не оставаться без него во Флоренции.
- Мессер Франческо,- продолжала мона Лиза,- едет по делам в Калабрию, месяца на три, до осени; я упросила его взять меня с собою.
Он обернулся и с досадою, нахмурившись, взглянул на острый, злой и правдивый луч солнца. Дотоле одноцветные, безжизненно и призрачно-белые брызги фонтана, теперь, в этом преломляющем, живом луче, вспыхнули противоположными и разнообразными цветами радуги - цветами жизни.
 И вдруг он почувствовал, что возвращается в жизнь - робкий, слабый, жалкий и жалеющий. 
- Ничего,- проговорила мона Лиза,- задерните полог. Еще не поздно. Я не устала.
- Нет, все равно. Довольно,- сказал он и бросил кисть. - Вы никогда не кончите портрета? - Отчего же? - возразил он поспешно, точно испугавшись.- Разве вы больше не придете ко мне, когда вернетесь?
- Приду. Но, может быть, через три месяца я буду уж совсем другая, и вы меня не узнаете. Вы же сами говорили, что лица людей, особенно женщин, быстро меняются...
- Я хотел бы кончить,- произнес он медленно, как будто про себя.- Но не знаю. Мне кажется иногда, что того, что я хочу, сделать нельзя...
- Нельзя?--удивилась она.--Я, впрочем, слышала, что вы никогда не кончаете, потому что стремитесь к невозможному...
В этих словах ее послышался ему, может быть, только почудился, бесконечно-кроткий, жалобный укор. "Вот оно",- подумал он, и ему сделалось страшно. Она встала и молвила просто, как всегда: - Ну, что же, пора. Прощайте, мессер Леонардо. - Счастливого пути.   
Он поднял на нее глаза - и опять почудились ему в лице ее последний безнадежный упрек и мольба.
Он знал, что это мгновение для них обоих невозвратимо и вечно, как смерть. Знал, что нельзя молчать. Но чем больше напрягал волю, чтобы найти решение и слово, тем больше чувствовал свое бессилие и углублявшуюся между ними непереступную бездну. А мона Лиза улыбалась ему прежнею, тихою и ясною улыбкою. Но теперь ему казалось, что эта тишина и ясность подобны тем, какие бывают в улыбке мертвых.
Сердце его пронзила бесконечная, нестерпимая жалость и сделала его еще бессильнее.
Мона Лиза протянула руку, и он молча поцеловал эту руку, в первый раз с тех пор, как они друг друга знали,- и в то же мгновение почувствовал, как, быстро наклонившись, она коснулась губами волос его.
- Да сохранит вас Бог,- сказала она все так же просто.
Когда он пришел в себя, ее уже не было. Кругом была тишина мертвого летнего полдня, более грозная, чем тишина самой глухой, темной полночи.
И точно так же, как ночью, но еще грознее и торжественнее, послышались медленно мерные, медные звуки - бой часов на соседней башне. Они говорили о безмолвном и страшном полете времени, о темной, одинокой старости, о невозвратимости прошлого.
И долго еще дрожал, замирая, последний звук и, казалось, повторял:
Oi domannon c'e certezza - И на завтра не надейся.
Соглашаясь принять участие в работах по отводу Арно от Пизы, Леонардо был почти уверен, что это военное предприятие повлечет за собою, рано или поздно, другoe, более мирное и более важное.
Еще в молодости мечтал он о сооружении канала, который сделал бы Арно судоходным от Флоренции до Пизанского моря и, оросив поля сетью водяных питательных жил и увеличив плодородие земли, превратил бы Тоскану в один цветущий сад. "Прато, Пистойя, Пиза, Лукка,- писал он в своих заметках,- приняв участие в эTOM предприятии, возвысили бы свой ежегодный оборот на 200.000 дукатов. Кто сумеет управлять водами Арно В глубине и на поверхности, тот приобретет в каждой десятине земли сокровище". Леонардо казалось, что теперь, перед старостью, судьба дает ему, быть может, последний случай исполнить на службе народа то, что не удалось на службе государей,- показать людям власть науки над природою.

Когда Макиавелли признался ему, что обманул Содерини, скрыл действительные трудности замысла и уверил его, будто бы достаточно тридцати - сорока тысяч рабочих дней, Леонардо, не желая принимать на себя ответственности, решил объявить гонфалоньеру всю правду и представил расчет, в котором доказывал, что для сооружения двух отводных, до Ливорнского болота, каналов в 7 футов глубины, 20 и 30 ширины, представляющих площадь в 800.000 квадратных локтей, потребуется не менее 200.000 рабочих дней, а может быть, и более, смотря по свойствам почвы. Синьоры ужаснулись. Со всех сторон посыпались на Содерини обвинения: недоумевали, как могла подобная нелепость прийти ему" в голову.
А Никколо все еще надеялся, хлопотал, хитрил, обманывал, писал красноречивые послания, уверяя в несомненном успехе начатых работ. Но, несмотря на огромные, с каждым днем возраставшие, издержки, дело шло все хуже и хуже.
Точно зарок был положен на мессера Никколо: все, к чему ни прикасался он,- изменяло, рушилось, таяло в руках его, превращаясь в слова, в отвлеченные мысли, в злые шутки, которые больше всего вредили ему самому. И невольно вспоминал художник его постоянные проигрыши при объяснении правила выигрывать наверняка - неудачное освобождение Марии, злополучную македонскую фалангу.
В этом странном человеке, неутолимо жаждавшем действия и совершенно к нему не способном, могучем в мысли, бессильном в жизни, подобном лебедю на суше,- узнавал Леонардо себя самого.
В донесении гонфалоньеру и синьорам советовал он или тотчас отказаться от предприятия или кончить его, не останавливаясь ни перед какими расходами. Но правители Республики предпочли, по своему обыкновению, средний путь. Решили воспользоваться уже вырытыми каналами, как рвами, которые служили бы преградой движению пизанских войск, и, так как чересчур смелые замыслы Леонардо никому не внушали доверия, пригласили из Феррары других водостроителей и землекопов. Но, пока во Флоренции спорили, обличали друг друга, обсуждали вопрос во всевозможных присутственных местах, собраниях и советах по большинству голосов, белыми и черными шарами,- враги, не дожидаясь, пушечными ядрами разрушили то, что было сделано.
Все это предприятие до того, наконец, опротивело художнику, что он не мог слышать о нем без отвращения.
Дела давно позволяли ему вернуться во Флоренцию. Но, узнав случайно, что мессер Джоконда возвращается из Калабрии в первых числах октября, Леонардо решил приехать на десять дней позже, чтобы уже наверное застать мону Лизу во Флоренции.
Он считал дни. Теперь, при мысли о том, что разлука может затянуться, такой суеверный страх и тоска сжимали сердце его, что он старался не думать об этом, не говорил ни с кем и не расспрашивал, из опасения, как бы ему не сказали, что она не вернется к сроку. Рано поутру приехал во Флоренцию. Осенняя, тусклая, сырая - казалась она ему особенно милой, родственной, напоминавшей Джоконду. И день был ее - туманный, тихий, с влажно-тусклым, как бы подводным, солнцем, которое давало женским лицам особую прелесть.
Он уже не спрашивал себя, как они встретятся, что он ей скажет, как сделает, чтобы больше никогда не расставаться с нею, чтобы супруга мессера Джокондо была ему единственной, вечной подругой. Знал, что все устроится само собой - трудное будет легким, невозможное возможным - только бы свидеться.
"Главное, не думать, тогда лучше выходит,- повторял он слова Рафаэля.- Я спрошу ее, и теперь она скажет мне то, что тогда не успела сказать: что нужно, кроме любопытства, чтобы проникнуть в последние, может быть, самые чудные тайны Пещеры?"
И такая радость наполняла душу его, как будто ему было не пятьдесят четыре, а шестнадцать лет, как будто вся жизнь была впереди. Только в самой глубине сердца, куда не досягал ни единый луч сознания, под этой радостью было грозное предчувствие.
Он пошел к Никколо, чтобы передать ему деловые бумаги и чертежи землекопных работ. К мессеру Джоконда предполагал зайти на следующее утро; но не вытерпел и решил в тот же вечер, возвращаясь от Макиавелли и проходя мимо их дома на Лунгарно делле Грацие, спросить у конюха, слуги и привратника, вернулись ли хозяева, и все ли у них благополучно.
Леонардо спускался по улице Торнабуони к мосту Санта-Тринита - по тому же пути, только в обратном направлении, как в последнюю ночь перед отъездом.
Погода к вечеру изменилась внезапно, как это часто бывает во Флоренции осенью. Из ущелья Муньоне подул северный ветер, пронзительный, точно сквозной. И высо
ты Муджелло сразу побелели, точно поседели, от инея. Накрапывал дождь. Вдруг снизу, из-под полога туч, как будто отрезанного и оставлявшего над горизонтом узкую полосу чистого неба, брызнуло солнце и осветило грязные, мокрые улицы, глянцевитые крыши домов и лица людей медно-желтым, холодным и грубым светом. Дождь сделался похожим на медную пыль. И кое-где вдали засверкали оконные стекла, точно раскаленные уголья.
Против церкви Санта-Тринита, у моста, на углу набережной и улицы Торнабуони, возвышался огромный, из дикого коричнево-серого камня, с решетчатыми окнами и зубцами, напоминавший средневековую крепость, палаццо Спини. Внизу, по стенам его, как у многих старинных флорентийских дворцов, тянулись широкие каменные лавки, на которых сиживали граждане всех возрастов и званий, играя в кости или шашки, слушая новости, беседуя о делах, зимою греясь на солнце, летом отдыхая в тени. С той стороны дворца, что выходила на Арно, над скамьей устроен был черепичный навес со столбиками, вроде лоджии.
Проходя мимо навеса, увидел Леонардо собрание полузнакомых людей. Одни сидели, другие стояли. Разговаривали так оживленно, что не замечали порывов резкого ветра с дождем.
- Мессер, мессер Леонардо! - окликнули его.- Пожалуйте сюда, разрешите-ка наш спор. Он остановился.
Спорили о нескольких загадочных стихах "Божественной Комедии" в тридцать четвертой песне "Ада", где поэт рассказывает о великане Дите, погруженном в лед до середины груди, на самом дне Проклятого Колодца. Это - главный вождь низвергнутых ангельских полчищ, "Император Скорбного Царства". Три лица его - черное, красное, желтое - как бы дьявольское отражение божественных ипостасей Троицы. И в каждой из трех пастей - по грешнику, которого он вечно гложет: в черной - Иуда Предатель, в красной - Брут, в желтой - Кассий. Спорили о том, почему Алигьери казнит того, кто восстал на Человекобога, казнит убийцу Юлия Цезаря и величайшего из Отступников, того, кто восстал на Богочеловека, почти одинаковою казнью,- ибо вся разница лишь в том, что у Брута ноги внутри Дитовой пасти, голова - снаружи, тогда как ноги Иуды - снаружи, а голова - внутри. Одни объясняли это тем, что Данте, пламенный гибеллин, защитник власти императорской против земного владычества пап, считал Римскую монархию столь же, или почти столь же священною и нужною для спасения мира, как Римскую церковь. Другие возражали, что такое объяснение отзывается ересью и не соответствует христианскому духу благочестивейшего из поэтов. Чем больше спорили, тем неразгаданнее становилась тайна поэта.
Пока старый богатый шерстник подробно объяснял художнику предмет спора, Леонардо, немного прищурив глаза от ветра, смотрел вдаль, в ту сторону, откуда, по набережной Лунгарно Ачайоли, тяжелою, неуклюжею, точно медвежьей, поступью шел небрежно и бедно одетый человек, сутулый, костлявый, с большой головой, с черными, жесткими, курчавыми волосами, с жидкою и клочковатою козлиною бородкою, с оттопыренными ушами, с широкоскулым и плоским лицом. Это был Микеланджело Буонарроти. Особенное, почти отталкивающее уродство придавал ему нос, переломленный и расплющенный ударом кулака еще в ранней молодости, во время драки с одним ваятелем-соперником, которого злобными шутками довел он до бешенства. Зрачки маленьких желто-карих глаз отливали порою странным багровым блеском. Воспаленные веки, почти без ресниц, были красны, потому что, не довольствуясь днем, работал он и ночью, прикрепляя ко лбу круглый фонарик, что делало его похожим на Циклопа с огненным глазом посередине лба, который копошится в подземной темноте и с глухим медвежьим бормотаньем и лязгом железного молота яростно борется с камнем.
- Что скажете, мессере?-обратились к Леонардо спорившие. 
Леонардо всегда надеялся, что ссора его с Буонарроти кончится миром. Он мало думал об этой ссоре во время своего отсутствия из Флоренции и почти забыл ее. Такая тишина и ясность были в сердце его в эту минуту и он готов был обратиться к сопернику с такими добрыми словами, что Микеланджело, казалось ему, не мог не понять.
- Мессер Буонарроти-великий знаток Алигьери,- молвил Леонардо с вежливою, спокойною улыбкою, указывая на Микеланджело.- Он лучше меня объяснит вам этo место.
Микеланджело шел, по обыкновению, опустив голову, не глядя по сторонам, и не заметил, как наткнулся на собрание. Услышав имя свое из уст Леонардо, остановился и поднял глаза.
Застенчивому и робкому до дикости, были ему тягостны взоры людей, потому что никогда не забывал он о своем уродстве и мучительно стыдился его: ему казалось, что все над ним смеются.
Застигнутый врасплох, он в первую минуту растерялся: подозрительно поглядывал на всех исподлобья своими маленькими желто-карими глазками, беспомощно моргая воспаленными веками, болезненно жмурясь от солнца и человеческих взоров.
Но когда увидел ясную улыбку соперника и проницательный взор его, устремленный невольно сверху вниз, потому что Леонардо был ростом выше Микеланджело,- робость, как это часто с ним бывало, мгновенно превратилась в ярость. Долго не мог он произнести ни слова. Лицо его то бледнело, то краснело неровными пятнами. Наконец, с усилием проговорил глухим, сдавленным голосом:
- Сам объясняй! Тебе и книги в руки, умнейший из людей, который доверился каплунам-ломбардцам, шестнадцать лет возился с глиняным Колоссом и не сумел отлить его из бронзы - должен был оставить все с позором!..
Он чувствовал, что говорит не то, что следует, искал и не находил достаточно обидных слов, чтобы унизить соперника.
Все притихли, обратив на них любопытные взоры. Леонардо молчал. И несколько мгновений оба молча смотрели друг другу в глаза - один с прежнею кроткою улыбкою, теперь удивленной и опечаленной, другой - с презрительной усмешкой, которая ему не удавалась, только искажала лицо его судорогой, делая еще безобразнее.
Перед яростной силой Буонарроти тихая, женственная прелесть Леонардо казалась бесконечною слабостью.
У Леонардо был рисунок, изображавший борьбу двух чудовищ - Дракона и Льва: крылатый змей, царь воздуха, побеждал бескрылого царя земли.
То, что теперь помимо сознания и воли их происходило между ними, было похоже на эту борьбу.
И Леонардо почувствовал, что мона Лиза права: никогда соперник не простит ему "тишины, которая сильнее бури".
Микеланджело хотел что-то прибавить, но только махнул рукою, быстро отвернулся и пошел дальше своею неуклюжею, медвежьей поступью, с глухим, неясным бормотаньем, понурив голову, согнув спину, как будто неимоверная тяжесть давила ему плечи. И скоро скрылся, точно растаял, в мутной, огненно-медной пыли дождя и зловещего солнца.
Леонардо также продолжал свой путь. На мосту догнал его один из бывших в собрании у палаццо Спини - вертлявый и плюгавый человечек, похожий на еврея, хотя и чистокровный флорентинец. Художник не помнил, кто этот человечек, и как его имя, только знал, что он злой сплетник.
Ветер на мосту усилился; свистел в ушах, колол лицо ледяными иглами. Волны реки, уходившие вдаль к низкому солнцу, под низким и темным, точно каменным небом, казались подземным потоком расплавленной меди. Леонардо шел по узкому сухому месту, не обращая внимания на спутника, который поспевал за ним, шлепая по грязи, вприпрыжку, забегая вперед, как собачонка, заглядывая в глаза ему и заговаривая о Микеланджело. Он, видимо, желал подхватить какое-нибудь словцо Леонардо, чтобы тотчас передать сопернику и разнести по городу. Но Леонардо молчал.
- Скажите, мессере,- не отставал от него назойливый человечек,--ведь вы еще не кончили портрета Джоконды?
- Не кончил,- ответил художник и нахмурился.- A вам что?
- Нет, ничего, так. Вот ведь, подумаешь, целых три года бьетесь над одною картиною, и все еще не кончили. Нам, непосвященным, она уже и теперь кажется таким совершенством, что большего мы и представить себе не можем!.. И усмехнулся подобострастно. Леонардо посмотрел на него с отвращением. Этот плюгавый человечек вдруг сделался ему так ненавистен, что, казалось, если бы только он дал себе волю, то схватил бы его за шиворот и бросил в реку.
- Что же однако будет с портретом?--продолжал неугомонный спутник.- Или вы еще не слышали, мессере Леонардо?..
Он, видимо, нарочно тянул и мямлил: у него было что-то на уме.
И вдруг художник, сквозь отвращение, почувствовал животный страх к своему собеседнику - словно тело его было скользким и коленчато-подвижным, как тело насекомого. Должно быть, и тот уже что-то почуял. Он еще более сделался похожим на жида; руки его затряслись, глазапрыгали. - Aх, Боже мой, а ведь и в самом деле, вы только сегодня утром приехали и еще не знаете. Представьте себе, какое несчастие. Бедный мессер Джокондо. Третий раз овдовел. Вот уже месяц, как мадонна Лиза волею Божьей преставилась...
У Леонардо в глазах потемнело. Одно мгновение казалось ему, что он упадет. Человечек так и впился в него своими колючими глазками.
Но художник сделал над собой неимоверное усилие - и лицо его, только слегка побледнев, осталось непроницаемым; по крайней мере, спутник ничего не заметил.
Окончательно разочаровавшись и увязнув по щиколотку в грязи на площади Фрескобальди, он отстал.
Первою мыслью Леонардо, когда он опомнился, было то, что сплетник солгал, нарочно выдумал это известие, чтобы увидеть, какое впечатление оно произведет на него, и потом всюду рассказывать, давая новую пищу давно уже ходившим слухам о любовной связи Леонардо с Джокондой.
Правда смерти, как это всегда бывает в первую минуту, казалась невероятною.

Но в тот же вечер узнал он все: на возвратном пути из Калабрии, где мессер Франческо выгодно устроил дела свои, между прочим, поставку сырых бараньих шкур во Флоренцию,- в маленьком глухом городке Лагонеро, мона Лиза Джоконда умерла, одни говорили, от болотной лихорадки, другие - от заразной горловой болезни.

Только теперь - как будто смерть открыла ему глаза - понял он, что прелесть моны Лизы была все, чего искал он в природе с таким ненасытным любопытством,- понял, что тайна мира была тайной моны Лизы. 
И уже не он ее, а она его испытывала. Что значил взор этих глаз, отражавших душу его, углублявшихся в ней, как в зеркале - до бесконечности?
Повторяла ли она то, чего не договорила в последнее свидание: нужно больше, чем любопытство, чтобы проникнуть в самые глубокие и, может быть, самые чудные тайны Пещеры?
Или это была равнодушная улыбка всеведения, с которою мертвые смотрят на живых?
Он знал, что смерть ее - не случайность: он мог бы спасти ее, если бы хотел. Никогда еще, казалось ему, не заглядывал он так прямо и близко в лицо смерти. Под холодным и ласковым взором Джоконды невыносимый ужас леденил ему душу.
И первый раз в жизни отступил он перед бездною, не смея заглянуть в нее,- не захотел знать.
Торопливым, как будто воровским, движением опустил на лицо ее покров с тяжелыми складками, подобный савану.


Весною, по просьбе французского наместника Шарля д'Амбуаза, получил Леонардо отпуск из Флоренции на три месяца и отправился в Милан.
Он был так же рад покинуть родину и таким же бесприютным изгнанником увидел снежные громады Альп.


Кража века. «Похищение «Джоконды»

Кража века. «Похищение «Джоконды»
Леонардо Да Винчи. Таинственная «Джоконда»


Картина находится за пуленепробиваемым стеклом, которое отсвечивает.

Более того, творение Да Винчи окружает еще и ограда на расстоянии около двух метров, поэтому картину можно увидеть только издалека. К тому же, вокруг ограды толпилось множество ценителей искусства.

Почему «Мона Лиза» столь недоступна? Конечно, все дело в том, что «Джоконда» — это одно из самых знаменитых произведений искусства в мире. Кто не знает эту замечательную картину? Кто ей не восхищается? Пожалуй, сложно найти такого человека, а популярность коварна. На картину было совершено несколько покушений в середине XX века — «Джоконду» обливали кислотой, кидали в нее камнями… После этих неприятностей «Мону Лизу» решили обезопасить.

Охранять действительно есть что, «Джоконда» Да Винчи — уникальна. Картина является одной из лучших в жанре портрета. Это творение Леонардо имело огромное влияние на произведения Высокого Возрождения, а через них, опосредованно, и на все последующее развитие жанра.

Джоконда на картине изображена очень реалистично — женщина кажется живой, будто она вот-вот что-нибудь скажет или повернется… Ее взгляд одухотворен, а на лице едва читается мимолетная улыбка. Улыбка Джоконды — это самая знаменитая из опутывающих картину загадок.

Эта улыбка, легкая и блуждающая, не похожа ни на какую другую, а если взглянуть только в глаза Моны Лизы, кажется, что женщина просто холодно смотрит в пространство, но не улыбается… На многих других картинах великого мастера можно увидеть подобную улыбку, но именно при создании «Джоконды» Да Винчи достиг совершенства.

Кража века. «Похищение «Джоконды»

Современники Леонардо высоко оценили «Мону Лизу», картиной восхищались. Однако, позже, о «Джоконде» забыли. Вспомнили о прекрасном портрете только в середине XIX века, когда близкие к символистскому движению художники начали восхвалять его. Деятели искусства ассоциировали «Мону Лизу» со своими идеями о женской загадочности.

Английский искусствовед Уолтер Патер в своем эссе 1867 года отзывался о Джоконде, как о неком мифическом воплощении вечной женственности. Патер писал: «Оно старше скал, меж которых сидит» и «оно умирало множество раз и изучило тайны загробного мира». Таинственное очарование Джоконды восхищало и в то же время пугало знатоков искусства, кто-то сравнивал ее даже с вампиром.

Но, несмотря на это, вряд ли «Джоконда» стала бы столь популярной картиной, овеянной таким количеством мифов и загадок, если бы не одна история, которая произошла с ней в начале XX века.

Вечером 21 августа 1911 года великое произведение Да Винчи «Джоконда» так же таинственно, как и все, что с ним связано, исчезло из Лувра. Среди работников музея началась паника. Весь следующий день обыскивали каждый уголок Лувра, приехала полиция, музей был закрыт для посетителей.

Кража века. «Похищение «Джоконды»

Лишь к вечеру был обнаружен стеклянный корпус и рама от картины на маленькой площадке служебной лестницы. Сама «Мона Лиза» пропала бесследно…

Вскоре, директор Лувра, Теофиль Омоль, был уволен, поскольку всего за год до этого печального события он заявил: «Чтобы кто-нибудь украл Мону Лизу? Это так же правдоподобно, как кража колокольни собора Парижской Богоматери!» Увы, Омоль был глубоко не прав.

Общественность была обескуражена случившимся. Каждая газета писала об этом громком деле, известный журнал «Иллюстрасьон» называл похищение «Джоконды» национальным бедствием.

Журнал обещал вознаграждение за возвращение творения Леонардо: 40 тысяч франков должно было достаться тому, кто принесет картину в редакцию, 20 тысяч франков тому, кто расскажет о местонахождении шедевра и 45 тысяч вернувшему «Джоконду» до 1 сентября.

Наступило 1 сентября. Никаких известий о картине не было слышно. «Иллюстрасьон» опубликовал новое предложение: «45 тысяч франков тому, кто принесет «Мону Лизу», при этом у него даже не спросят имени.» Но никто не пришел. Время шло.

Публикации о картине продолжались, каждая статья сопровождалась репродукцией или фотографией «Джоконды», ни одна европейская газета не обошла стороной «кражу века». Уже каждый человек, даже далекий от искусства, знал «Джоконду» в лицо, любой мог узнать портрет прекрасной флорентийки из тысячи.

С каждым месяцем картина становилась все более и более известна во всем мире. «Джоконда» обрастала легендами, люди пытались разгадать тайну ее божественной, или демонической улыбки, ее мысли, ее мистическое очарование… Гадали и о том, какая именно женщина изображена на полотне, но секрет «Моны Лизы» невозможно разгадать, таинственно в ней все — и в наши дни многим умам не дает покоя эта загадка картины.

Никогда, наверное, мир не узнает наверняка кто же такая Джоконда — супруга ли торговца шелком из Флоренции Франческо дель Джокондо, Лиза Герардини, как гласит официальная версия, или одна из любовниц Джулиано Медичи, или это просто «идеальная женщина»… А, может быть, «Мона Лиза» — это автопортрет самого Леонардо Да Винчи?

Кража века. «Похищение «Джоконды»

В далеком же 1911 году, «Джоконда» попала даже в центр политических споров. В то время в Европе назревала большая война, Франция жаждала реванша за поражение, нанесенное ей Германией в 1870 году. В этой напряженной обстановке подозрение в краже пало на самого императора Германии — Вильгельма II.

Французские журналисты писали, что Вильгельм отправил своих людей украсть «Джоконду», чтобы продемонстрировать слабость Франции. Германские газетчики, в свою очередь, рассказывали о том, что Франция с помощью «кражи века» пытается спровоцировать войну.

Возникало и множество других, самых невероятных версий. Говорили о сумасшедшем, который влюбился в прекрасную женщину на великом полотне и поэтому украл картину, об анархистах, желающих свергнуть правительство, об американском миллионере, который совершил эту ужасную кражу, чтобы пополнить свою коллекцию…

Также под подозрение пали знаменитый художник Пабло Пикассо и поэт Гийом Аполлинер, один из приятелей которого, некий Жери Пьере, за несколько лет до этого случая, успешно воровал из Лувра экспонаты небольших размеров. В числе покупателей украденных Жери ценностей был и Пикассо, которого с ним познакомил как раз Аполлинер.

Однако ни одна из версий не была подтверждена. Прошло два года, а «Джоконда» так и не была найдена…

Кража века. «Похищение «Джоконды»

Все это время, пока мир строил безумные предположения относительно местонахождения картины, ставшей за это время легендой, она находилась в Париже. «Мона Лиза» была спрятана на третьем этаже большого дома «Сите дю Герон» в куче хлама. Здесь жили итальянские рабочие.

21 августа 1911 года итальянский мастер по зеркалам, Винченцо Перуджиа, работавший в Лувре, просто снял «Джоконду» со стены, достал из рамы и вынес через служебный вход. Все было чертовски просто! Эти два с лишним года Винченцо и «Джоконда» ждали своего звездного часа.

Когда Перуджиа замыслил украсть картину им двигало патриотическое чувство — рабочий искренне полагал, что это творение великого итальянца Леонардо Да Винчи вывез с родины Наполеон, вместе с другими произведениями искусства. Винченцо не знал, что Да Винчи сам привез «Джоконду» во Францию.

В ноябре 1913 года флорентийский антиквар Альфредо Джери получил письмо от некого Винченцо Леонарди. Джери предлагали приобрести одно из лучших итальянских произведений искусства — исчезнувшую из Лувра «Мону Лизу».

Кража века. «Похищение «Джоконды»

Загадочным Леонарди был тот самый Винченцо Перуджиа. Когда Винченцо, после долгих переговоров, привез картину во Флоренцию, он сказал: «Это хорошее, святое дело! Лувр битком набит сокровищами, которые принадлежат Италии по праву. Я не был бы итальянцем, если бы смотрел на это с безразличием!»

Перуджиа покорил итальянцев своим патриотизмом, однако, небольшой тюремный срок ему все-таки дали.

Таинственная же «Джоконда», после показов в итальянских городах, в начале 1914 года вернулась в Лувр. За эти несколько лет Мона Лиза превратилась в самую знаменитую и самую мистическую картину современности, в настоящий шедевр мировой классики.






Категория: Художники Европы | Добавил: ИрЮр (08.01.2010)
Просмотров: 892 | Теги: Мона Лиза, Леонаро да Винчи, джоконда | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Личный кабинет
Гость



Группа:
Гости
Время:10:47

Уважаемый Гость, мы рады видеть Вас на сайте! Пожалуйста зарегистрируйтесь или авторизуйтесь!

Друзья сайта
Погода
Облако тегов
Здесь есть всё!
Отправка SMS беспл
Перевести страницу
Перевести эту страницу
Кто на сайте

Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0
Уголок релаксации
Включите звук

Программа TV
РИА РБК
Напиши админу

Copyright MyCorp © 2017 Создать бесплатный сайт с uCoz